Пока Буковель тонет в самодовольстве на широкую ногу – война будет продолжаться бесконечно долго

И пусть никого не берут завидные: комфорт бронированных вип-отдыхающих из числа примазанных прикормников стоит гораздо выше, чем военные нужды неприхотливого народа, за который не надо слишком волноваться, потому что он и так несокрушим. Он может и должен греться, водя зажигательные хороводы на Киевском море (оно и весело, и распашило, и жизнеутверждающе, и победоносно, и оптимистично, и празднично, и во зло врагу).

Аншлаг на Буковеле, его бум, его километровые очереди, его забитые отели (15 тысяч в сутки), его космические ценники в ресторанах (порция шашлыка 100 долларов), его ажиотаж, его ботоксные курвы, его мажоры в баллоновых куртках с надписью Sochi, его гедонистическое экстравертный кич, его свысока разбрасывание деньгами, его "вы там себе воюйте и мерзните, а у нас здесь другая галактика" – это символ вечной войны.

Пока Буковель (конкретно-сборный символ пиршества во время чумы), как погреб в грязи, тонет в самодовольстве на широкую ногу – до этого война будет продолжаться бесконечно долго. Пока на одной плоскости будут употребляться эти 2 распараллеленных мира (один – горькое страдание, второй – хрюканье от чрезмерно благ), до тех пор война будет продолжаться в направлении бесконечности. Кто как бы страстно не оправдывал и защищал "полноту жизни" во время жатвы смерти – идет речь об адаптации к аду, улучшении условий в аду, обеспечении себя проблесками нормальности во всецело аномальном аду. Именно эта адаптация (изыскание счастья во мраке несчастья) делает войну вечной. И тогда человек думает не о том, как прекращать войну, а о том, как красивее поминать погибших перед каждым спектаклем-гульбаном-движком. Чтобы думать, как прекращать войну, она должна стать невыносимой для всех. Эта прекрасная, прекрасная "полнота жизни" делает войну вечной.

Пир во время чумы – особенно вкусный. Это описал еще в XIX веке английский поэт Джон Уилсон: в городе сенокос эпидемии, трупы лежат прямо на тротуарах, а несколько человек прямо посреди улицы накрывают пышный стол и начинают пировать. Столы ломятся от яств. Пирцы, чтобы выглядеть нравственно, поют за столом грустные, трагические песни. По просьбе прекратить это поругание пировщики объясняют: здесь слишком пасмурно, а хочется же радости. Кто-то упрекает глухих пиршественников, что еще вчера он рыдал над могилой своей матери – а пиршественники просят его уйти, заклиная как раз именем умершей его матери.

Мы сами это породили.