Когда фронт застывает и неделями не двигается ни на километр, армии рано или поздно обращаются к другой мишени – не окопов врага, а его городов. Это не новая изобретательность Кремля. Такую логику мир видел уже во время ирано-иракской войны, которую современники так и назвали: война городов.
К середине восьмидесятых позиционная война на суше окончательно застряла в многолетней "войне на истощение" – фронт годами не сдвигался ни в одну, ни в другую сторону, а цена каждого метра измерялась десятками тысяч жизней. И тогда Саддам Хусейн попытался добиться ракетами того, что не мог добиться танками. Иракская авиация и баллистические ракеты ударили по Тегерану и другим иранским городам, Иран ответил собственными "Скадами" по Багдаду. Оба диктатора рассчитывали на то же: гражданское население не выдержит постоянного страха и будет давить на собственное правительство, требуя капитуляции.
Самой страшной стала весна 1988-го, когда Ирак выпустил по Тегерану десятки ракет "Аль-Хусейн" с расширенным радиусом действия и населения столицы, боясь химических боеголовок, массово бежали из столицы. За восемь лет этой войны погибли тысячи гражданских с обеих сторон, десятки тысяч получили ранения, обе столицы получили серьезные разрушения. И никакой капитуляции из-за сломанной воли к сопротивлению.
Война закончилась в августе 1988 года не потому, что чья-то столица сдалась. Она закончилась потому, что обе армии истощились на фронте.
Ирак возобновил контроль над утраченными территориями, Иран признал, что продолжение бессмысленно, развалины городов стали фоном этой войны, тяжелым и кровавым фоном, но не ее победоносным финалом. Ни Тегеран, ни Багдад не сломались под ракетами; сломалась способность обеих армий продолжать наступление.
Мы наблюдаем ту же логику сегодня. Когда бои за Константиновку или Покровск измеряются метрами в неделю ценой тысяч жизней, Москва снова ищет победу не в окопах, а в тылу: в ударах по электроподстанциям, жилым кварталам, портовой инфраструктуре. Расчет тот же, что и у Саддама сорок лет назад: там, где не проходят танки, полетят ракеты, и рано или поздно уставшее от тьмы и холода общество заставит свое правительство капитулировать.
Но есть то, чего до сих пор не было в войнах с Россией – это новое в этой войне. Годами Россия имела практически монопольное право бить по гражданским объектам в глубоком тылу, в то время как Украина могла соответствовать разве что по приграничным районам несколькими видами дальнобойного оружия собственного производства. Эта асимметрия и давала Кремлю ощущение полной безнаказанности: разрушать можно, не боясь увидеть то же самое в собственном зеркале. Сегодня эта монополия заканчивается и заканчивается быстрее, чем могли представить себе в Москве даже год назад.
В ночь на 9 августа это стало особенно наглядным. Россия нанесла один из самых масштабных в этом году ударов по Одессе – баллистическими, противокорабельными и противорадиолокационными ракетами, десятками ударных дронов. Повреждена энергетическая инфраструктура, без света остались жители трех районов города, есть разрушение жилой застройки. В ту же ночь украинские дроны массированно атаковали Белгород: пожары вспыхнули в нескольких районах города, в частности в центре, повреждены многоэтажки и частные дома, по словам исполняющего обязанности губернатора области Александра Шуваева – тринадцать пострадавших.
Это уже не война, где горит только одна сторона, пока другая наблюдает с безопасного расстояния. Это зеркало, каждую ночь возвращающее России то самое изображение, которое она десятилетиями считала исключительно украинской судьбой и которое, судя по всему, застало Кремль неожиданно именно своей повторяемостью.
Значит ли это, что Кремль пойдет скорее на уступки? Опыт Ирана и Ирака предостерегает от чрезмерного оптимизма: там взаимные удары по городам продолжались годами и сами по себе не приблизили мир; миру добилась только истощенная ресурсная база фронта, а не сломанная психика тыла. Обе столицы выдержали гораздо больше, чем ожидали от них накануне войны. Тот же сценарий вполне может повториться и здесь: Москва способна выдерживать удары по Белгороду или Курску так же долго, как Тегеран выдерживал ракеты Саддама.
Но есть одна существенная разница, и именно она дает повод для надежды. В Иране и Ираке решение о войне и мире принимали диктаторы, для которых страдание собственного тыла никогда не являлось главным аргументом. Аятолла Хомейни и Саддам Хусейн сочли цену приемлемой, пока армия держала фронт. Путинский режим построен на той же логике терпимости к чужой боли. Но он еще и опирается на миф о собственной неприкосновенности, по убеждению российского обывателя, что война – это то, что происходит где-то далеко, с кем-то другим. Для россиян война – это только происходящее на их собственной территории, именно с этого возникла дата 22 июня 1941 года, хотя Вторая мировая война с участием армии Советского Союза тогда была уже в самом разгаре. Следовательно, именно миф неприкосновенности, а не боевой дух армии, разрушается всякий раз, когда горит Белгород так же, как горит Одесса.
Есть здесь и еще одно измерение, которого не было сорок лет назад в Персидском заливе. Ирано-иракская война оставалась, по сути, частным делом двух диктатур – мир наблюдал, иногда снабжал оружие обеим сторонам одновременно, но не имел в нем прямого интереса, пока не пострадало судоходство в самом Заливе. Российско-украинская война иная: Украине помогает коалиция демократий, поставляющая технологии дальнобойных ударов. Сама симметрия – тот факт, что Украина может отвечать не только на поле боя, но и в воздушном пространстве противника – становится для западных партнеров дополнительным аргументом в пользу дальнейшей поддержки.
Легче обосновывать поставки ракет, когда оружие не просто сдерживает наступление, а действительно изменяет расчет врага. Симметрия городов – это не только психологическое давление на Москву, но и политический ресурс Киева в переговорах с собственными союзниками.
Путин начал эту войну, убежден, что будут гореть только украинские города. Теперь пылают и Петербург, и Чебоксары, и Воронеж, и Белгород, и даже сама Москва. Это еще не приближает капитуляцию Кремля: история Ирана и Ирака учит не полагаться на это. Но это разрушает главную иллюзию, на которой держалась российская готовность продолжать войну до бесконечности, – иллюзию безнаказанности.